Мысли для начала... мышления

Неграмотными в 21-м веке будут не те, кто не могут читать и писать, а те, кто не смогут научаться, от(раз)учаться и перенаучаться. Элвин Тоффлер

2018-02-22

Тупик коммунизма — Отечественная школа умирает. Умирает она медленно и незаметно

Тупик коммунизма


http://www.strana-oz.ru/2012/4/tupik-kommunizma

Отечественная школа умирает. Умирает она медленно и незаметно. Правды о ее положении не говорят ни громогласные сетования оппозиции, ждущей немедленной катастрофы (а с чего бы этой катастрофе произойти, если стены те же и люди — почти те же?), ни ее собственные отчеты о проделанной работе (она давно, уже с советских времен, воспринимает их как фантастический жанр). Социальные организмы умирают не так, как люди: дух жизни уже покинул школьное тело, а наставники, ничего не подозревая, приходят утром на работу, ставят оценки в электронных дневниках, пьют чай на переменах и сетуют, что в их молодости люди были добрее, нравственнее и грамотнее. Причина смерти — не чья-то недобросовестность или злая воля, а вполне объективный факт: унаследованная от СССР школа со своей программой и жизненным укладом оказалась в высшей степени неэффективной в новом социальном контексте. Момент, когда ее можно было реформировать, по-видимому, уже упущен. Если несколько десятков и — возможно — сотен школ в масштабе всей страны воспользовались дарованной свободой, чтобы воплотить в жизнь плодотворные педагогические идеи, то в массе намечается постепенный переход от — скажем так — «обучающего» обучения к констатирующему, которое заставляет родителей заниматься с детьми самим или оплачивать репетиторские услуги, чтобы наверстать то, что не отрабатывается на уроках. И сейчас было бы очень трудно, если вообще возможно, просто вернуть школу к исполнению ее обязанностей. Тем, кто всерьез поставит вопрос о качественном образовании в новой России, придется начинать эту работу едва ли не с чистого листа.

Ложная преемственность

Постсоветская общественность, уверенная, что получила лучшее в мире образование, обладает еще одним устойчивым предубеждением: она считает, что советская школа преемственна по отношению к старой русской. Но на самом деле нет ничего дальше от истины. Незнакомство с русской педагогической историей — одна из важных причин несостоятельности современной отечественной педагогической мысли; опираясь на собственный ограниченный опыт, она зачастую слепа к острым содержательным проблемам, порожденным советской образовательной концепцией как таковой и губящим современную школу РФ. Основополагающие черты дореволюционной системы народного просвещения заслуживают того, чтобы сказать о них несколько слов.

Российская империя только в 1908—1910 годах подошла к рубежу всеобщего начального образования. Можно считать это свидетельством ее отсталости, но нужно помнить: до 1680-х годов в Великороссии не было никаких школ, кроме элементарных, с Часословом и Псалтырью, а к началу XX века страна располагала десятком первоклассных университетов (СССР, плодя педагогические вузы в губернских городах на месте разрушенных гимназий и меняя вывески, не прибавил к ним ни одного), и этот темп развития нельзя назвать медленным; а кроме того, правительство, предлагая возможность получить образование и значительные льготы тем, кто ею воспользовался, довольно долго отказывалось от принудительных мер (рассказы о сознательном стремлении держать любознательный народ в темноте и невежестве — вымысел советских пропагандистов); когда стало ясно, что потребности экономического и гражданского развития страны требуют поголовной грамотности молодого поколения, соответствующие меры были немедленно приняты. Но наряду с этим существовала и весьма мощная, разветвленная система среднего и высшего образования (для девочек и мальчиков отдельно — совместное обучение стало появляться только в начале XX века как экспериментальное). Для мальчиков были предназначены — берем средний уровень — классические гимназии с одним-двумя древними и одним-двумя новыми языками (только они — с определенными оговорками — давали право поступления в университет без экзаменов), реальные училища (с двумя новыми языками и серьезным естественно-научным и математическим курсом), духовные семинарии, кадетские корпуса, многочисленные ведомственные училища профессионального толка, привилегированные учебные заведения (лицеи, Пажеский корпус). Женское образование отставало от мужского больше чем на полстолетия, но была система министерских и Мариинских гимназий, епархиальные училища, институты благородных девиц, развивалась система высших женских курсов.

Когда В. В. Розанов, критикуя в знаменитой работе «Сумерки просвещения» русскую школу за недостаток типов, утверждал, что их должно быть много больше, он и в страшном сне не мог себе представить, какое единообразие ожидает в скором будущем русскую школу. Очень важно, что это была именно система: гимназия, работающая в соседстве с реальным училищем и кадетским корпусом, работает иначе, чем если бы их не было, поскольку она в этом случае отвечает в первую очередь за качество своего труда, а не за судьбу каждого ученика, которому — в случае неспособности к тому или иному предметному набору — есть куда идти. А. П. Чехов, потакая общественному настроению, мог изобразить комическими красками преподавателя древних языков, но он не мог создать образ учителя или директора, берущего взятку: русская школа была честной. Отсев порядка 40 процентов учеников для гимназии и реального училища был нормой; разумеется, дети не выбрасывались на улицу, у них еще оставался широкий спектр возможностей. Потому заимствование любого типа как единственного играло бы разрушительную роль: своеобразие его педагогических средств было бы сведено на нет, и честная работа стала бы невозможной (что мы и наблюдали в советской школе с ее ложью и завышением оценок). Обучение было платным, но гимназический Устав 1871 года предполагал возможность бесплатного обучения (и даже финансовой поддержки из гимназических сумм) до 10 процентов учащихся, причем только из числа наиболее способных учеников — это разумная норма для социального лифта, рекрутирующего в высшие сословия наиболее талантливых выходцев из низших — и в такой доле, чтобы элита смогла их «переварить» и отполировать по своему образцу, а не заимствовать жизненный стиль низших слоев населения.

У советской школы есть дореволюционные корни; однако это вовсе не царская гимназия, а противостоящий ей проект, разработанный левыми разночинцами. Так, Афанасий Прокофьевич Щапов в труде «Социально-педагогические условия умственного развития русского народа» (СПб., 1870) настаивает на единой естественно-научной школе: «По экспериментальному указанию истории народной экономии в области природы русской земли... насущно-необходимо, чтобы не только нынешние привилегированные поколения, но и все простонародные, рабочие молодые поколения усиленно, серьезно и основательно изучали естественные науки и таким образом с полной подготовкой выходили на общее многотрудное дело экономического и культурного покорения суровой северной природы и на создание естественнонаучных, рациональных основ народной экономии». Единства типа требовал и известный литературный критик Дмитрий Иванович Писарев — в свое время его статья «Наша университетская наука» (1863), подвергнув тогдашнее русское образование весьма экстравагантной критике, также предлагала единый тип и подчеркивала значение естественных наук, отказывая древним языкам в воспитательной ценности. Единая школа с естественно-научным уклоном — это как раз то, чего хотела радикальная оппозиция (разумеется, видевшая в естествоведении прежде всего средство борьбы с религией) и чего не желали вводить руководители образовательного ведомства Российской империи.

Пореволюционная школа

Нетрудно видеть, что именно этот проект и был — после краткой эпохи революционно-экспериментаторского хаоса — осуществлен в СССР. С внешней точки зрения он больше всего похож на реальное училище. Однако сходство обманчиво: с одной стороны, русская реальная школа с двумя обязательными новыми языками и гуманитарную подготовку давала более солидную, нежели советская, и с другой стороны — как мы уже говорили, — реальная школа в окружении других типов действует иначе, нежели та же реальная школа как единственная и общеобязательная.

И даже с точки зрения программы в идеальной теоретической модели советская школа недотягивала по уровню до реального училища. С одной стороны, это было обусловлено принципиальной замкнутостью и провинциализмом новой социалистической культуры: иностранные языки строителю коммунистического общества были ни к чему, и хоть сколько-нибудь сносное владение одним можно было получить только в спецшколе. С другой — мировоззренческая роль естественных наук (завещание как марксистских отцов-основателей, так и предшественников по революционной борьбе). Марксизм — мировоззрение догматическое, гуманитарное познание оно губит сразу же и бесповоротно; потому весь гуманитарный блок предметов в советской школе преподавался так, что результат — в особенности для истории и обществоведения, но и для литературы тоже — был скорее отрицательным: возненавидеть чтение было более естественной реакцией на школьные уроки, нежели полюбить русскую классическую литературу. Мертвящее влияние казенного марксизма могло преодолеваться лишь индивидуальным педагогическим мастерством — что встречалось не так часто.
Но и естественные науки преподавались в догматической форме: советский школьник кое-что знал, но, кроме как на уроках математики, никто не развивал и не совершенствовал инструменты его мышления. Многие вспоминают о советской школе как о том месте, где давались «энциклопедические знания» и где они давались «в системе»; но на самом деле и то и другое далеко от истины. Громадные области (прежде всего гуманитарные — лингвистика, психология) в школьном курсе не затрагивались никак; строго говоря, это недостаток не школы, а самой концепции всеобщего энциклопедического образования. Что же касается «системы», то одна из самых глубоких печалей советской педагогики заключалась в том, что знания, полученные в рамках одной дисциплины, школьники совершенно не умели применять в других; одной из модных идей в свое время была межпредметная интеграция, имевшая целью преодолеть этот недостаток. Автор этих строк помнит, как он, будучи классным руководителем, присутствовал на уроке математики. Преподаватель — блестящий и очень знающий — пытался внушить классу (далеко не самому глупому) мысль, что скорость — производная пути по времени. Нужными для этого знаниями и в физике, и в математике дети обладали. Мне было очень интересно (не каждый ведь отважится поставить такой эксперимент!) — насколько придется разжевать эту мысль, чтоб она была усвоена. Оказалось — почти до самого конца.

Но были соображения, заставившие советское образовательное ведомство отказаться до определенной степени от концепции единой школы. Насущные практические потребности заставили создать несколько типов спецшкол — математические и языковые. Выпускники первых превосходили «реалистов» в профессиональной области и серьезно уступали им в гуманитарной культуре; вторых — даже и в гуманитарной области недотягивали до планки царского реального училища. Об учениках обычных школ нечего и говорить — их образование ни один педагог императорской эпохи не признал бы соответствующим стандарту среднего. Это скорее продвинутый уровень начального, с математическим upgrade, который — в силу естественных механизмов забвения — оставлял ученику умение читать, писать и считать и разрозненные обрывки из различных областей человеческих знаний, которые человек, интересующийся предметом, мог усвоить за два-три дня самостоятельного чтения.

Коэффициент полезного действия этой школы был очень низким. Предлагая всем один и тот же набор, не считаясь ни со способностями, ни с интересами учеников, излагая большую часть материала догматически, в виде нагрузки на память, и не слишком заботясь о развитии культуры мышления, она очень редко попадала в цель. Для обитателей классной камчатки она предлагала слишком много, для них и эта планка, установленная гораздо ниже в сравнении со средним образованием в Российской империи, была чрезмерно высока и вызывала лишь дополнительную агрессию по отношению к культурным ценностям. Талантливым детям она, напротив, давала слишком мало интеллектуальной пищи, да и та по большей части была недоброкачественной; заставляя заниматься лишним и ненужным (как, например, изучение орфографических правил для детей с врожденной грамотностью), она мешала им получать образование, попусту расходуя время и энергию, которыми способные ученики сами распорядились бы эффективнее. Тем не менее надо признать, что безнадежная задача создать общий для всех образовательный тип среднего звена была решена едва ли не лучшим способом из всех возможных: в среднем планка была установлена на адекватной высоте, а естественно-научный уклон лучше соответствует привычкам и предпочтениям русских детей, чем гуманитарный. Можно было гордиться этим образованием на том шатком основании, что средний американский школьник не знал названий африканских государств и их столиц, а у наших это часто застревало в памяти; но, разумеется, представление о «лучшем в мире» не основывалось на сравнении с системами ведущих европейских государств. Можно было, например, считать, что ученики итальянских licei classici занимаются всякой ерундой — никому сегодня не нужными греческим и латынью; но ведь именно итальянские инженеры — выходцы из licei scientifici, где даже никогда не отказывались от латыни — построили автомобильный завод на берегу Волги, а не советские на берегу По. Мне могут возразить: а как же спутник, а как же блестящие образцы советской военной техники? Тем не менее диверсифицированное образование, при котором естественно-научная и математическая школа (в Италии — liceo scientifico, в Германии — naturwissenschaftliches Gymnasium) позволяла иметь инженерный корпус, способный обеспечить единый и высокий стандарт качества во всей промышленности, а однородное советское образование давало возможность поддерживать уровень лишь отдельных участков производства. На первый взгляд это кажется парадоксальным, но на самом деле следует из логики вещей: и культурный уровень, и развитие мышления в школе для способных детей будут выше, чем в любой самой удачной и хорошо продуманной, но организованной по принципу всеобуча.

В эпоху перемен

Кризис советской школы — с таким его симптомом, как массовое очковтирательство, — был в восьмидесятых годах прошлого века и даже много раньше очевиден наблюдателям. Советская педагогика приготовила на него несколько ответов. Самый серьезный из них — так называемое развивающее обучение. Опираясь на теоретические разработки еще 1930-х годов, это направление создало несколько моделей, отличающихся друг тот друга по инструментарию; оно даже и было весьма полезным для начальной школы, которая действительно может и должна выстраиваться по единой модели в масштабах всей страны. Однако два принципа «развивающей» педагогики лишали ее способности положительно повлиять на процессы, происходящие в среднем звене: с одной стороны, это декларируемый приоритет теоретического мышления, с другой — систематическая работа над развитием всех учащихся и повышенное внимание к отстающим.

В свое время автора этих строк очень удивило следующее обстоятельство. На вопрос, почему новое направление в педагогике называется «развивающим обучением», я получил ответ: оно развивает в первую очередь теоретическое мышление. Но претензия названия много больше: в глазах того, кто дал его своему детищу, вся прежняя школа должна быть кунсткамерой шарлатанства. Такой подход, разумеется, гораздо больше говорит об авторе, нежели о старой школе. Но — с другой стороны — что такое «теоретическое мышление»? Можно ли мыслить, вообще не прибегая к абстракциям? И можно ли мыслить, только и исключительно комбинируя абстракции, оторвавшись окончательно от жизненного содержания, которое описывает наша мысль? Вопрос в мере, и на школьном уровне преимущественное внимание к теории способно вырождаться в безответственную болтовню. Разумеется, ни о каких педагогических технологиях, годных для массового использования, не могло быть и речи; школы развивающего обучения существуют (одна из самых известных — красноярская гимназия «Универс»), но, судя по наличию таких институтов, как Международная олимпиада школ развивающего обучения, они благоразумно предпочитают соревноваться сами с собой. Преимущества модели проявились бы, если б теоретически подкованные выпускники этих школ выигрывали у своих не столь искушенных товарищей интеллектуальное соревнование в лучших вузах страны; но или мы очень сильно ошибаемся, или до этого еще далеко. Здесь мы не можем дать почтенному направлению более развернутую и подробную критику. Отметим, однако, актуальность задачи: такая критика очень серьезно продвинула бы вперед отечественную педагогическую мысль. Такие направления, как коммунарская педагогика, «педагогика будущего» (еще одно название, проникнутое нигилизмом по отношению к прошлому), были реакцией на формализм и так называемую уравниловку советской школы. Гуманность, проповедуемая «педагогами будущего», конечно, хороша, и сидеть с учениками у костра на равных — любимое занятие «коммунаров» — приятно и иногда полезно, но вопросы о формах общения и о сохранении за педагогом прав старшего и опытнейшего — вещи совершенно разные. Преподаватель может и должен оставаться спокойным и доброжелательным — и при этом не утрачивать власти и прав; ученик должен и может проявлять дерзость мысли и отстаивать свою самостоятельность — и при этом признавать авторитет наставника; с утратой последнего вопрос об обучении снимается в принципе.
Все что могла предложить обществу педагогическая общественность, не затрагивало содержания и не покушалось на основополагающий принцип советского образования — единство модели. Потому в ее руках не оказалось действенных инструментов, способных ответить на вызов времени. Попробуем сформулировать, в чем он заключался.

Ребенок может учиться потому, что ему приятно это делать, и потому, что его заставляет окружающая обстановка. Программа, рассчитанная на всех, впору приходится очень немногим: для тех, кто в принципе способен учиться с удовольствием, большая часть предлагаемого к изучению была заведомо неинтересной, а многого интересного не хватало. Что же касается внешнего принуждения, даже формальное и фиктивное усвоение материала (с заведомо низким КПД) обеспечивается значительным социальным давлением. Для того чтобы дети стремились к школьным успехам, эти успехи должны вознаграждаться и помогать в будущей карьере; это было не совсем так уже в поздние советские годы (вспомним хотя бы практику, в соответствии с которой средний балл аттестата учитывался при поступлении в вуз как одна из оценок, то есть итог десятилетнего труда весил столько же, сколько любой из четырех экзаменов — 20 процентов успеха или неудачи; но уже в 1984-м средний балл был отменен вовсе), а в постперестроечную эпоху жизненный успех перестал соотноситься со школьным настолько, что сама по себе обязательность среднего образования стала фиктивной: выходя за школьные ворота, свежеиспеченный обладатель аттестата зрелости быстро забывал три четверти выученного. Социальное давление резко упало; в этих условиях и сказались в наибольшей степени недостатки программы, предназначенной для всех и ни для кого. Для того чтобы восстановить хотя бы тот уровень усвоения, который был в СССР, нужно создать аналогичное социальное давление; пока же кампании в духе «быть грамотным модно» или «читать книги модно» никак не отменяют того факта, что в реальной жизни грамотность и чтение книг преимуществ не дают. Но данная задача требует — на нынешнем технологическом уровне — такой социальной инженерии, такой ломки множества судеб, что об этом и подумать страшно.

Официальный ответ на вызовы времени был дан Эдуардом Дмитриевичем Днепровым, занимавшим пост министра в 1990—1992 годах. Будучи историком русского образования, сам он враждебно относился к императорской школе и разделял в отношении нее все общественные предрассудки. Но широкое поле деятельности, которое он открыл школе, не ограничивалось его личными симпатиями и антипатиями; школа получила довольно значительную (по прежним меркам) свободу. Это позволило старым учебным заведениям с «честью и добрым именем» расширить свои образовательные программы, а энтузиастам образования — создать определенное количество новых.

Успехи, поражения, ожидания, прогнозы

Та общественная группа, которая определила значительный прорыв в отечественном образовании постперестроечной эпохи, была связана не с педагогическим, а с университетским сообществом; в основном это были «физики», но в значительном числе пришли в школу и квалифицированные гуманитарии. Нужно ли говорить, что мы заостряем тенденции ради удобства описания, что было немало прекрасных специалистов и среди профессиональных педагогов старой школы, что не все пришедшие из вузов оказались на высоте, что в реальной жизни эти две категории часто работали вместе, в тесном сотрудничестве, что без поддержки лучшей части педагогического сообщества университетское не смогло бы сделать многое из того, что оно реально смогло? Поскольку тот запрос, который выходцы из университетов были в состоянии удовлетворить, предъявлялся самыми способными представителями молодежи, недостаточная методическая опытность не оказывалась решающим недостатком. Эти люди много знали и умели и готовы были щедро делиться знаниями и умениями с детьми, способными все это воспринимать. В результате усилилось расслоение школ: среднее качество школы-детохранилища упало (это — повторяем — результат ослабевшего социального давления, и обвинять школу тут было бы неразумно), возможности для наиболее талантливых детей в столицах и крупных культурных центрах сильно возросли. Разумеется, наряду с настоящими специалистами в школу пришли — полагаем, не в меньшем числе — и шарлатаны, поскольку родители в массе не обладали достаточными познаниями и квалификацией, чтобы отличить одних от других, и легко доверяли своих детей, кому бы и не следовало.

Все последующие образовательные «реформы» — как не доведенные до конца, вроде печальной памяти двенадцатилетней школы, так и осуществленные, такие как ЕГЭ, — не затрагивали содержательный аспект образования. Первая из них представляла собой копирование западного ответа на вопрос, который русской жизнью даже не ставился, — продление срока работы «детохранилища» с целью ослабления безработицы; вторая — попытку создания свободной от коррупции зоны в насквозь коррумпированном обществе. Некоторый шаг — неправильный, но в правильном направлении, — могла бы сделать концепция профильной школы. Однако она ведет к доказавшей свою неэффективность бифуркационной модели: с разделением по специальностям общеобразовательного училища в его старших классах педагоги XIX и начала XX века экспериментировали, но результаты были не слишком обнадеживающими. Общий ход школьных дел определялся не реформами, а тенденцией бюрократизации жизни. Скорее всего эта бюрократизация объяснялась не злым умыслом, а вполне естественным — в рамках общегосударственного вектора — стремлением образовательного ведомства взять под содержательный контроль многообразную деятельность, которая не была ему вполне понятна. Но, к сожалению, шарлатаны гораздо лучше приспособлены к тому, чтобы соответствовать бумажным требованиям, нежели настоящие специалисты; последние нуждаются в свободе. Педагоги 1990-х, чувствуя свою ответственность, не отказывались в 2000-х от прежних проектов, но новых училищ, заслуживающих «чести и доброго имени», появилось значительно меньше. Самое ценное, что есть в современной отечественной школе, — задел последнего десятилетия XX века. В отличие от всей системы, чья функция уже скорее социальная, а не учебная, это живая ткань и реальная образовательная деятельность.

Итак, массовая школа будет постепенно превращаться в «детохранилище» — лучше детям сидеть под присмотром на бессодержательном уроке, чем шляться по улице, рискуя попасть в дурную компанию. Расширение сектора действительно обучающих школ в рамках нынешней политики маловероятно: тем, кто мог бы этим заниматься, нужно другое образовательное ведомство, другая образовательная политика, да и, по большому счету, другое государство. Так что в этой области трудно давать утешительные прогнозы. Добавим только одно: если Россия хочет уже не сохранить, а создать успешную школьную систему, ей нужно сделать реальный шаг к отказу от концепции единой общеобразовательной школы в пользу многообразия. Это будет одновременно и шагом в Европу, и возвращением в Россию — поскольку императорская школа строилась по общеевропейским принципам и соответствовала общеевропейским требованиям.

2018-02-20

Мафиозное частное государство Россия


Почему РФ не социальное, а мафиозное государство? Что обещает власть и что ждет граждан? Обсуждают Олег Шеин, Татьяна Ворожейкина
Почему в России создано не социальное, а мафиозное государство? Что кандидаты обещают во время избирательной кампании? Будут ли увеличены расходы на образование и здравоохранение? Какая социальная политика ждет страну на самом деле в следующие 6 лет правления Владимира Путина? Есть ли запрос на иной вариант развития?
Обсуждают политолог, социолог Татьяна Ворожейкина и депутат Госдумы РФ (фракция "Справедливая Россия") историк Олег Шеин.
Ведет передачу Михаил Соколов.
Полная видеоверсия программы
Михаил Соколов: Что обещают во время выборов кандидаты и какая социальная политика ждет страну на самом деле? Сегодня обсудят эту тему политолог и социолог Татьяна Ворожейкина, с нами по скайпу, он находится в Астрахани, депутат Государственной думы, фракция "Справедливая Россия", Олег Шеин.
Вы в своих выступлениях часто используете такой термин – "мафиозное государство". Это название книги венгерского ученого Балинта Мадьяра. Каковы признаки такого государства и насколько корректно применять этот термин к современной России?
Татьяна Ворожейкина: На самом деле, я использую этот термин как предложенный Мадьяром, он, кстати, был на Свободе, приезжал, выступал в конце 2016 года. Что он понимает под этим? Он говорит о том, что главной характеристикой мафиозного государства является логика расширения власти и обогащение. То есть одновременное наращивание политической власти и имущества того, что он называет "приемной политической семьей". То, что мы хорошо себе можем представить, – это люди, входящие в ближний круг власти и одновременно крупнейшие собственники, люди, контролирующие исполнительную власть и наиболее прибыльные экономические активы.
Михаил Соколов: "Друзья Путина" их называют для простоты.
Татьяна Ворожейкина: Вот "приемная политическая семья" он их называет. Соответственно, эта "семья" обладает не только монополией на власть и на наиболее прибыльные экономические активы, но и на насилие.
Соответственно, он различает очень серьезно олигархический захват государства или же мафиозное государство, когда он говорит, что здесь уже не олигархи подчиняют государство своему контролю, а политические предприниматели присваивают себе право назначения олигархов. Иначе говоря, пишет Мадьяр, "не какая-либо экономическая группировка берет себе в руки контроль над определенным сегментом политической деятельности, а политическое предприятие само превращается в экономическое". Соответственно, с помощью всего арсенала государственной власти формирует свою мафиозную культуру. Вот это точка зрения Мадьяра.
Я, честно говоря, придерживаюсь другой, немножко отличающейся от нее. На мой взгляд, говорить о государстве, даже как о мафиозном государстве – это оксюморон, это нонсенс. Потому что, на мой взгляд, государство как система публичных институтов в России практически отсутствует. На его месте, с моей точки зрения, в 1990–2000-е годы сложилась система частной власти, единственным ограничителем которой, по словам американского аргентинского социолога Гильермо О’Доннелла, являются "оголенные неинституализированные властные отношения". При этом экономическое и политическое господство по сути дела сливаются в такой системе, и как я уже говорила, группа, контролирующая исполнительную власть, одновременно контролирует наиболее прибыльные сферы экономической активности.
В такой системе государственные должности являются наиболее эффективным способом доступа к собственности. Собственно, на мой взгляд, если мы хотим говорить о государстве, мы должны говорить о системе публичных институтов, для меня серьезная проблема, существуют ли они.
Михаил Соколов: Скажите, не является ли появление такого типа режимов одной из закономерностей посткоммунизма, поскольку разные формы такого криминального авторитаризма есть и в дюжине стран бывшего Советского Союза, за исключением Балтии, например, та же Венгрия, о которой Балинт Мадьяр пишет, элементы такого же поведения мы видим, например, в Румынии, в Болгарии, теперь в Польше?
Татьяна Ворожейкина: Я неоднократно общалась с Балинтом Мадьяром, последний раз как раз в Польше, он отделяет Польшу от Венгрии. Он считает Польшу автократическим государством, в нарастающей мере автократическим. У него достаточно серьезная аргументация, которую я отчасти разделяю, в Польше власть пока что отделена от основной массы собственности именно потому, что Польша была одним из редких примеров такой низовой приватизации. В Польше в 1997 году среднее количество занятых на предприятиях было 1,2. То есть это низовая приватизация, а крупная приватизация началась только во второй половине 1990-х годов. То есть эти люди, бывшие работники социалистических предприятий, ставшие мелкими собственниками, они просто так свою собственность не отдадут.
Михаил Соколов: Там крестьянство не было коллективизировано.
Татьяна Ворожейкина: Конечно, не было коллективизировано. С точки зрения экономической основы это решающее отличие Польши от Венгрии. Потому что то, что описывается на опыте Венгрии после прихода к власти партии ФИДЕС в 2010 году и получения ею контроля над двумя третями парламента – это именно это: полное подчинение своему контролю исполнительной, судебной власти и полное подчинение наиболее прибыльных сфер экономической активности. Соответствующий идеологический контроль, в том числе в сфере культуры.
Выясняется, к сожалению, что даже на периферии советской системы, причем Польша и Венгрия соревновались за имя наиболее веселого барака или свободного барака социалистического лагеря, тем не менее, это воспроизводится, то, что можно, наверное, считать таким особым типом разложения тоталитарной системы.
Михаил Соколов: Для России, для современной ситуации 2018 года с Владимиром Путиным во главе эта система какие перспективы задает? Это застойная ситуация, на модернизацию рассчитывать не стоит? Как сказал один политолог, по-моему, Андрей Колесников, царствование, лежа на боку.
Татьяна Ворожейкина: Я сначала отвечу на вопрос, что значит эта система для России. Она сформировалась за последнее 20-летие уже окончательно. С моей точки зрения, основы ее были заложены уже в 1990-е годы. Приход Путина не случаен не только потому, что его Ельцин назначил своим преемником, но и по целому ряду политэкономических оснований. Тем не менее, если мы посмотрим на то, что происходит сейчас, то мы имеем систему, в которой коррупция – это не некий изъян, не некое отклонение, а это системообразующая конструкция. То есть что я понимаю под коррупцией? Использование государственных ресурсов, использование государственных должностей и государственных денег для частного обогащения. На мой взгляд, последним таким стал отъем собственности у Сергея Галицкого, отъем группы "Магнит".
Михаил Соколов: За два миллиарда долларов купили.
Татьяна Ворожейкина: Скажем так, это мягкий отъем. Каждый может представить себе.
Михаил Соколов: С Евтушенковым был не мягкий, посидел под арестом.
Татьяна Ворожейкина: На региональном уровне мы имеем постоянно. Не случайно у нас склонность к предпринимательству проявляют не более 2% опрошенных, как показывают опросы Левада-центра. На мой взгляд, это связано с той простой причиной, что в стране нет независимого суда и нет гарантии права собственности. В такой ситуации только очень легкомысленный или очень отчаянный человек будет заводить свой бизнес, потому что масса историй, как успешный бизнес отбирается.
Поэтому борьба с коррупцией в этой системе невозможна, об этом Мадьяр тоже пишет. Мафия уничтожает коррупцию, которая не входит в ее кланы, в ее организации, в ее семью, вот с этой коррупцией она борется. Коррупция, которая несущая, скажем, такие совершенно удивительные вещи для меня – это освобождение от налогов тех, кто попал под санкции, на фоне неиндексации пенсии пенсионерам. Вот это, на мой взгляд, открытая, циничная достаточно коррупция. Есть еще более, на мой взгляд, серьезная вещь, связанная с тем, что в условиях, когда основные доходы правящих и господствующих групп получаются от экспорта углеводородов и вообще сырья, в этой системе основная масса населения не нужна даже как потребитель.
Отсюда то, с чем мы сталкиваемся после кризиса. Мы сталкиваемся с растущей бедностью. При этом я бы так сказала, то, что у нас так стыдливо называют на официальном уровне, в частности Голодец, называет бедностью, 14% населения, или 22 миллиона, – это люди, доходы которых ниже прожиточного минимума.
Михаил Соколов: То есть это нищета?
Татьяна Ворожейкина: Да, это именно нищета. В третьем квартале прошлого года прожиточный минимум составлял 10 326 рублей на человека в среднем и 8 496 для пенсионеров. Это именно нищета. Бедными, на мой взгляд, являются как раз те, я думаю, половина населения, которые получают ниже средней региональной заработной платы. И то, о чем в последнее время довольно много говорится, о чем говорил Левинсон – это люди, которые были заняты, имели формальную занятость, формальные доходы, пенсионное обеспечение, из нее выброшены, это 38 миллионов человек. Это то, что в Латинской Америке всегда называлось маргинальным населением. Это люди, которые живут вне рынка, вне общества, вне систем социального обеспечения. То есть это прямые последствия этой системы и ее целого ряда особенностей.
Михаил Соколов: Олег, как вы понимаете системность нынешнего режима?
Олег Шеин: Интересная дискуссия. Я бы, наверное, здесь высказал два дополнительных уточнения. Первое: не надо говорить о том, что Россия представляет из себя что-то особенное ни с точки зрения обычной провластной пропаганды о том, что здесь есть особая цивилизация, ни с точки зрения критики, что в странах первого мира все замечательно, а у нас идет другая дорога.
На самом деле где-то года с 1980-го идет процесс разложения среднего класса, возвращение стран первого мира к той модели распределения доходов, которая была до Первой мировой войны, когда 10% населения владели 90% национального богатства. Проблемы США, проблемы Западной Европы, Японии. В России она немного обострена, поскольку ввиду отсутствия социальных практик, социального опыта взаимодействия между людьми, солидарности Россия, как и другие страны бывшего советского пространства, является замечательным экспериментальным полигоном для обогащения верхушки.
Первое замечание, которое, мне кажется, мы должны концептуально понимать. Нет никакого особого пути в том числе с точки зрения обогащения российского олигархата. К сожалению большому, то, что сегодня происходит на планете, просто наша форма является более острой.
И второе: конечно, то, что происходит в нулевые, десятые годы – это продолжение того, что было заложено с разложением Советского Союза. Ведь нелепо предполагать, что в стране, в которой основные средства производства находятся в собственность 0,5% населения, может быть какая-то демократия. Не может быть никакой демократии, если 62% национального богатства принадлежат 150 000 семей, долларовых миллионеров. Потому что нельзя демократичничать с выборами, с правом на забастовки, правом на профсоюзы, со свободными демонстрациями. Сделать так, чтобы все отнять, и медицину доступную, и образование доступное, зарплаты снизить ради того, чтобы полпроценту жилось с аппетитом.
Я напомню 1993 год, расстрел здания Верховного совета в центре города, и декабрь 1993 года с подтасовками во время референдума по голосованию за конституцию, 1996 год с президентской избирательной кампанией. То есть это все звенья одной цепи. Нам, конечно, важно понимать, какой будет следующий поворот этой объективной истории, которая была, когда она развернется, какие возможны альтернативы, настолько ли все это безысходно или есть какие-то объективные предпосылки к тому, чтобы все-таки ситуация развернулась в несколько ином направлении. Вот это, мне кажется, предмет хорошего погружения, хорошей дискуссии.
Михаил Соколов: Как быть все-таки с тем фактом, что около 70% разных активов сейчас принадлежат государству? На самом деле нельзя сказать, что все прямо принадлежит крупным частным собственникам. На самом деле эти активы контролируются государственными чиновниками, государственными назначенцами, они перераспределяют денежные потоки. То есть эта система несколько иная, чем какой-то свободный, условно говоря, капитализм.
Олег Шеин: Во-первых, если мы с вами посмотрим список "Форбс", то людей, которых обычно относят к категории друзей Путина, мы там найдем четыре человека из классического списка нулевых годов – Ротенберги, Тимченко, если я не ошибаюсь, Ковальчук. Все остальные люди – это люди, которые сформировались до того, через приватизацию крупной собственности еще в 1990-е годы. Кто-то из них не вписался в систему, наподобие Гусинского, Березовского, кто-то из них, соответственно, зашел на их место. Если мы возьмем отметку 70%, она ведь возникает только из одного фактора – из государственного контроля над нефтегазовым сектором. Я считаю, это правильный контроль, как сама идея.
Если сегодня приватизировать "Газпром" и "Лукойл", кто будет владельцем? Граждане Российской Федерации? Они точно так же потеряют акции, как это было при приватизации заводов в начале нулевых. Контроль над этими компаниями и активами перейдет в частные руки людей из списка "Форбс" или тех, кто к этому списку где-то приближается. Если же мы не будем рассматривать "Газпром" и "Лукойл", то доля государственной собственности у нас мало отличается от других стран не первого мира, но которые к этому как-то пытаются приближаться.
Татьяна Ворожейкина: Я хотела бы уточнить. Я согласна с тем, что в последние 25-30 лет на Западе происходят серьезные изменения, связанные с глобализацией и автоматизацией производства, вытеснением людей из производственного сектора и определенной существенной деиндустриализацией, свидетельством чего является, скажем, "ржавый пояс" в Штатах или такой же "ржавый пояс" в Эльзасе и Лотарингии во Франции. Да, это имеет место, да, усиливается неравенство в распределении доходов. И это вызывает сильнейший кризис той либеральной социальной модели, которая установилась после войны в этих странах, когда свобода и социальная справедливость казались сочетаемыми.
Подъем популистских движений в Европе и в Соединенных Штатах, популистских лидеров, популистских настроений, они показывают, что это реальная проблема. Но я бы не говорила о том, что наша форма лишь является более острой. Нет, на мой взгляд, наличие демократической политической системы в таких странах заставляет правящие господствующие группы реагировать. Наличие профсоюзов в таких странах тоже заставляет, меняет ситуацию. Соответственно, я бы не отнесла это только к тому, как было сказано, что отсутствие солидарности и особенности культуры усугубляют. Нет, это результат того выбора, который был сделан в 1990-е годы. Выбора, я бы так сказала, в пользу экономической реформы без глубокой политической демократизации, соответственно который и создал предпосылки для становления авторитарного режима.
Еще я хотела одну вещь заметить относительно того, очень интересный вопрос, потому что меня это действительно беспокоит. Вы сказали, что 70% экономики, об этом очень много говорится, об огосударствлении. Тот же переход "Магнита" от Галицкого к ВТБ – это тоже огосударствление. Мне кажется, что такие институции, как "Роснефть", как тот же ВТБ, они являются государственными в значительной мере по названию. Потому что присвоение доходов в рамках этих структур в значительной мере частное. Я бы к этому списку, который здесь прозвучал, просто друзей Путина добавила бы Сечина, Якунина, Иванова, их детей. Это люди, которые через государственные структуры получают личные доходы.
И кстати, о "Газпроме", как он вписывается в эту систему. Тут была публикация два дня назад Republic, посвященная 25-летию "Газпрома". Так вот в "лихие 90-е", начале 2000-х средний уровень газификации в Российской Федерации вырос, с начала 1990-х до 2007 года с 41% до 62%. Это данные из брошюры, посвященной 15-летию "Газпрома". Так вот в 2016 году, то есть за следующие 10 примерно лет, уровень газификации на 2016 год составил 67%. Треть населения в Российской Федерации отапливается или дровами, или углем.
Кстати, я хотела бы обратить внимание, прошло много публикаций о Красноярске, который является символом этой системы. Город, в котором действует крупнейший в мире производитель алюминия "Русал", контролирующий 70% электроэнергии, вырабатываемый гидроэлектростанциями на Енисее. В этом городе "Русал" не входит даже в первую десятку налогоплательщиков. Во-вторых, этот город на 80% отапливается бурым углем. И все это вместе, выбросы алюминиевых заводов и выбросы ТЭЦ, на которых крайне низкокачественное топливо, приводит к экологической катастрофе в этом городе.
Михаил Соколов: Путин ездил, там вонь стояла.
Татьяна Ворожейкина: Перед приездом Путина там объявили режим "чистого неба". То есть предприятия прекратили свою работу. Но это не сильно, видимо, помогло. Я хочу сказать, что вот последствия этой системы. Поэтому когда мы говорим о том, что 70% принадлежит государству – это вовсе не значит, что эти деньги расходуются и используются для общества, они в той же мере подлежат частному присвоению.
Михаил Соколов: Все-таки о перспективах, в том числе в социальной сфере, которую мы затронули, бедность, нищета, которые характерны для современной России, рост расходов у людей на медицину, образование, при этом увеличение налогов, все это действительно происходит. Есть такие планы, о которых много говорят, что сейчас режим будет выходить из кризисной ситуации не за счет того, что он будет, предположим, сокращать какие-то расходы, связанные с военными авантюрами, с Крымом, Сирией и так далее, с ВПК, а за счет собственно граждан. Повышение пенсионного возраста, ставки налогов с 13 до 15%, увеличение налогов на недвижимость, акцизов и платность в образовании и медицине. Действительно, может пойти на такие меры нынешняя система Путина?
Татьяна Ворожейкина: Во всяком случае из того, что я вижу, именно это и намечается. По расходам на здравоохранение, которые у нас составляют позорные полпроцента ВВП, ни одной латиноамериканской страны крупной такой нет, в которой такая доля расходов на здравоохранение. Соответственно в бюджете это 2,7% в 2017 году, в 2018-м это будет 2,8%, в 2019-м опять снизится. На вашей радиостанции на сайте была выложена публикация о закрытии больницы в поселке в Архангельской области.
Михаил Соколов: Это типично, да.
Татьяна Ворожейкина: Вот это типичная история. Более того, я бы сказала, что для жителей Москвы это тоже типичная история. Никакого бесплатного здравоохранения реально не существует. Более того, человек старше 60 лет, к которым я принадлежу, не может пойти в поликлинику, записаться к тому врачу, к которому он хочет, он может записаться только к терапевту, а терапевт решит, что ему нужно. Учитывая качество наших терапевтов, это об этом и говорит. Так что я думаю, что все будет происходить в этом направлении, если не будет расти сопротивление.
Я делаю это изъятие, потому что люди доведены до отчаяния, скажем, последнее исследование Колесникова и Волкова из Левада-центра показывает, исследование называется "Нужны ли перемены?". 42% выступает за радикальные перемены, из них на первом месте – это повышение уровня жизни и обеспечение социальной справедливости. И наибольшей поддержкой такие требования пользуются в малых и средних городах, там, где число жителей меньше ста тысяч.
Михаил Соколов: Сейчас Алексей Навальный проводит различные опросы через свою сетку, поскольку на выборы его не пустили, чем-то надо заниматься. Очень интересно, что как раз по этим опросам на первое место выходит здравоохранение, выходит образование, платность, рост цен, бедность население, качество услуг ЖКХ, коррупция, взяточничество.
На первом месте качество образования и медицинского обслуживания. Я к Олегу Шеину обращусь, как к депутату Государственной Думы, вы видите эту тенденцию, этот тренд на платность, на то, чтобы люди заплатили за неэффективную государственную политику, что вы собираетесь как человек, представляющий альтернативное мнение, этому противопоставлять?
Олег Шеин: Я бы предложил для начала оттолкнуться от макропроцессов. Потому что можно говорить о какой-то программе, если мы вначале оценим общую ситуацию. Есть такое понятие – доля расходов на те или иные нужды в валовом продукте. Оно означает, что соответствующую часть полученных благодаря экономике ресурсов общество должно направить в медицину, образование, здравоохранение. В современном мире, в странах развитых на медицину тратится порядка 7–9% от ВВП, на образование 6–7%, на пенсии 10–12%, на борьбу с безработицей порядка 1%. То есть современные страны для того, чтобы людям там себя комфортно чувствовать, успешно, хорошо и не чувствовать себя в бедности и нищете, должны тратить через бюджет порядка 40% от того, что дается на социальную экономику, то есть доля налогов к ВВП должна быть 40–45%.
Вот так в Европе, например. К этому движется Латинская Америка. В Россия доля налогов к ВВП была 35%, сейчас 32%, по планам правительства будет 28%. 28% – это уровень Доминиканской республики, 25% – это уровень Папуа Новая Гвинея. То есть если доля налогообложения к бизнесу, крупному капиталу невысока, как ни делите эти деньги с обороны, с силовиков, на образование и медицину их просто не хватит. Поэтому первое, о чем мы должны говорить – это о том, чтобы крупный бизнес понес издержки, соответствующие его роли в национальной экономике. То есть мы должны реально говорить об увеличении налогообложения в Российской Федерации, естественно, речь идет не про ИП и не про малые предприятия, их доля в бюджете ничтожна, 2% от всего бюджета Российской Федерации. Доля налогов к экономике в России ниже, чем в Западной и Восточной Европе.
У нас ежегодно дается налоговых льгот на 10 триллионов рублей. У нас есть компании, и не одни и не две, десятки, если не сотни, которые освобождены от налогов на десятилетия, а некоторые компании до 2095 года. Эту кубышку надо раскурочивать, потому что мы имеем дело с паразитическим бизнесом, который использует страну чисто для извлечения прибыли, больше ни для чего. Повторяю еще раз, речь не о малых предприятиях и о тех людях, у кого автомастерские, доля этих людей в национальной экономике достаточно невысока.
Что можно делать? Я, например, сейчас вношу законопроект о том, чтобы отменять хотя бы на какой-то промежуток времени налоговые льготы в отношении тех компаний, которые используют неофициальный труд. Используешь рабский труд, люди работают на тебя неофициально, платишь ты им формально 8 тысяч рублей или ноль, бегаешь от налогов, какие тебе могут быть налоговые льготы, с какой радости, с какой стати. То есть эти вопросы лежат в основе и вопросы перераспределения национального богатства создаваемого. Россия обладает не меньшим потенциалом для достойного уровня жизни людей и при нынешней производительности труда.
Тоже приведу один небольшой цифровой ряд. Руководство компании "Аэрофлот" на днях заявило о том, что летчикам они готовы платить до 650 тысяч рублей – это уровень, который чуть ниже, чем в Великобритании и Франции, но выше, чем в Финляндии, Швеции, Польше. То есть летчики к этому пришли не как к подарку – это были долгие годы забастовочной борьбы. Лидеров профсоюза в тюрьму бросали три года назад, вы помните эту историю. Но ведь этого добились. Моряки на Балтике получают вдвое больше зарплаты, чем моряки на Черном море. Потому что там профсоюзы, там солидарность с европейцами, на Черном море с солидарностью сложнее будет. То есть российские примеры, автосборка, завод во Всеволожске, где сейчас работает профсоюз, объявили иностранным агентом, потому что он входит в международное профсоюзное объединение. Так вот во Всеволожске люди добились зарплаты, которая в два с половиной раза выше, чем на таком же автосборочном предприятии в Тольятти.
Существующий уровень экономики достаточен, чтобы поднять зарплаты вдвое, в связи с чем вдвое поднимутся и пенсии, а заодно появятся налоги в местных бюджетах, которые сидят на подоходном налоге. И вот это лежит в основе. Конечно, этот процесс не может идти вне процесса демократизации, поскольку профсоюзная борьба требует другого трудового кодекса, поскольку распределение богатств требует честных выборов, свободных СМИ и возвращения вообще к выборам на уровне, скажем, мэров городов. Это взаимосвязанные вещи, как при царе не могло быть 8-часового рабочего дня, если мы берем исторический аналог. Проблемы, связанные с неравенством, они ключевые, они главные, они лежат в основе.
Михаил Соколов: Мы людей спросили, а что они думают, где взять деньги для того, чтобы медицина, образование и прочие социальные вещи остались не совсем платными.
Михаил Соколов: В нашем опросе на сайте две трети считают, что государство может найти деньги, а люди на улице, два конструктивных предложения – налоги на богатых и что-то такое по поводу коррупции было сказано. Что вы скажете о гласе народном? В принципе Владимир Путин, которого все считают победившим на выборах или переназначенным, он должен тогда выполнить этот запрос народный.
Татьяна Ворожейкина: Я думаю, что действительно ситуация вопиющая с неравенством, оно несправедливо, это неравенство, необходимо перераспределение. Второе: на мой взгляд, плоская налоговая шкала, ее введение было обусловлено тем, чтобы вывести экономическую деятельность из тени, она в первый момент действительно была неизбежным шагом. Но на мой взгляд, она себя уже исчерпала, потому что она, конечно, дискриминационна по отношению к низкооплачиваемым слоям населения.
Михаил Соколов: Во многих странах низкооплачиваемые просто освобождены от налогов. При доходе ниже 300–500 долларов.
Татьяна Ворожейкина: Если вы посмотрите в Соединенных Штатах, вы можете при определенном минимуме доходов налоги не платить. У нас этого нет. Но я бы поостереглась считать, что проблема решается повышением налогов вообще. При недемократическом характере государства, при отсутствии контроля политического и общественного, при уровне коррупции это будет означать еще больший увод в тень.
Михаил Соколов: Со стороны тех, кто как раз является столпом мафиозного государства.
Татьяна Ворожейкина: Именно их. Мы прекрасно видим все эти расследования о "виолончелях", о различного рода дворцах, всплывающих где-то в прекрасных местах Лазурного берега и так далее. Система эта отработанная.
Михаил Соколов: Дерипаска как раз, который на яхте с вице-премьером плавал, он же постоянно получал для своих компаний разнообразные налоговые льготы.
Татьяна Ворожейкина: В этом смысле – да. При том, что он, как я уже говорила, он не водит даже в десятку крупнейших налогоплательщиков в Красноярском крае.
Реально это та система, которую Александр Эткинд описывает как внутреннюю колонизацию. Пришли эту землю ограбить, все забрать, перевести деньги за рубеж, а как там люди будут жить, да никак, хоть помрут. И умирают, там уровень онкологических заболеваний чудовищный. Иначе говоря, это не должно быть тотальным повышением налога на богатых как таковых. Здесь требуется очень большая детализация того, монопольные ли это доходы, связаны ли они с государством. Я абсолютно согласна с тем, что без радикальной демократизации политической системы я не вижу изменений. Нужен суд независимый, который в такой системе в принципе не может существовать.
Михаил Соколов: Я, кстати, смешную цифру обнаружил недавно, смешную и грустную: сейчас у нас меньше 1% оправданий в судах, а в брежневское время было 16–18%.
Татьяна Ворожейкина: Я даже не это имею в виду. Экономические споры, которые, как правило, решаются в пользу государственных или псевдогосударственных агентов, в пользу богатых и сильных против более слабых, то количество бизнесменов, которое у нас сидит – вот где на самом деле источники для нормального функционирования экономики.
Михаил Соколов: Казахстан пригласил британских судей для хозяйственного суда.
Татьяна Ворожейкина: У нас тоже Сатаров предлагал это сделать.
Михаил Соколов: Давайте мы Олега Шеина послушаем о гласе народа и о перспективах. Будет такое ограбление, стрижка всего населения, которое уже достаточно постригли, или будет хотя бы какая-то имитация того, что богатые должны немножко ужаться и заплатить?
Олег Шеин: Я думаю, что если мы говорим про макропроцессы, они определены основами федеральной бюджетной политики, если только не будет какого-то странного коренного переворота, который отвергнет все предыдущие 30 лет опыта капиталистической России, то продолжение достаточно понятно. Доля налоговой нагрузки на крупный капитал в России снижается, основами государственной бюджетной политики предполагается снижение и впредь. Было 35%, сейчас 32%, ожидается 20,8% налоговой нагрузки на национальную экономику, а это вовсе не кафе и не автомастерские – это крупный капитал.
Если мы говорим про ситуативные решения, они тоже достаточно понятные. Резервный фонд закончился, в Фонде национального благосостояния остается несвязанных два триллиона рублей, остальные деньги переданы в режиме кредитов тем или иным госкорпорациям. Сейчас государство идет по пути достаточно серьезного увеличения долговой нагрузки, собственно государственной.
Государство активно берет в долг, если госдолг был года три назад порядка 11 триллионов рублей, то в этом году он 18 триллионов – это больше, чем собственные доходы бюджета. Резервы для увеличения государственных задолженностей есть. Сегодня, включая корпоративные долги, госдолг – это 50% ВВП примерно. Опыт стран показывает, что до 100% можно повышать, но там уже страна начинает работать на олигархат, то есть брать в долг у крупного капитала и потом платить долги с процентами. Вот дорога, по которой мы сегодня идем.
Ситуативное решение, мы тоже их видим, – это и налог на недвижимость обычных граждан, исходя из ее кадастровой стоимости, это и сжатие очень сильное возможности налоговых маневров для местных бюджетов. В общем и целом в ближайшие несколько лет эти перспективы являются очевидно довольно скверными.
Но возможно ли в этом направлении двигаться дальше без коренных изменений? Невозможно. Потому что страна не может развиваться, если при этом в стране 90% населения являются гостями на собственной земле, если 90% не могут связать концы с концами. Поэтому разворот в сторону социальной демократии, о чем мы в студии ведем разговор и о чем говорили люди при опросе, он, очевидно, просто неизбежен на определенном этапе, вопрос в том, когда само общество поймет, что вопрос не в барине, не что решат наверху, что мы люди маленькие, от нас ничего не зависит, мы ничего не можем, а когда общество поймет, что это его страна, что им не нужен хозяин, что они сами хозяева в своей стране, страной займутся и тогда, конечно, перемены политические и социально-экономические будут.
Татьяна Ворожейкина: Я хочу добавить на тему о том, где взять деньги. Я считаю, что перераспределение бюджетных расходов возможно. Это, конечно, прежде всего сокращение совершенно немыслимых расходов на оборону и силовые структуры. Это треть бюджета – 29%. Более того, было сообщение, что в мае этого года дополнительные доходы бюджета, которые были получены от неожиданного роста цен на нефть, были также направлены не на здравоохранение, не на образование, не на социальную поддержку, а были туда же в эту прорву кинуты. Я думаю, что та логика, по которой увеличиваются постоянно и растут военные расходы, хотя на будущий год они будут несколько меньше, во всяком случае по тем планам, которые я видела, я думаю, что эта логика порочная, эта логика, разрушающая страну, это та же самая логика, по которой шел Советский Союз, только российская экономика гораздо меньше, чем советская экономика была. Я думаю, изменились и настроения людей. Если говорить предельно прямо, нужно заканчивать войны, которые ведутся, чтобы использовать их, как гордился наш президент, в качестве полигона для испытания нового вооружения. Вот это нас ведет в никуда. Если действительно сокращение военных расходов и расходов на силовые структуры – это даст возможность и поднять пенсии, и перераспределить доходы на здравоохранение и образование.
Михаил Соколов: Есть еще время поговорить об альтернативах. Кампания идет так называемая по выборам президента, люди что-то говорят. Например, Григорий Явлинский предложил часть денег, которые идут от доходов государственных компаний, типа "Газпрома" и так далее, направить на повышение пенсий.
Григорий Явлинский: Дивиденды от "Газпрома", от "Роснефти" и "Транснефти" платите, пожалуйста, в пенсионный фонд. Пускай все эти гиганты и многие другие, и оружие те, кто продает, Ростех, Росвооружение, пускай они все будут акционерами пенсионного фонда. Все, тема будет снята даже в нынешних условиях. Тогда не нужно будет постоянно говорить о повышении пенсионного возраста.
Михаил Соколов: Кстати говоря, подобную идею высказывал не допущенный на выборы Алексей Навальный, возможно, и Собчак что-нибудь скажет такого рода – это популярная такая тема. Это возможно?
Татьяна Ворожейкина: Я думаю, что да. Я считаю, что Явлинский здесь абсолютно прав и в том, что он предлагает, и в том, о чем говорит Навальный. Я на самом деле очень рада, что наконец социальная проблематика становится главной для тех политических сил, которые считают себя либералами и демократами. Это относится и к Явлинскому, и к Навальному. Поэтому я считаю, что это действительно тот путь, которым можно изменить совершенно позорную ситуацию, недостойную ситуацию, ситуацию, в которой средняя пенсия в стране 15 тысяч.
Министр экономики говорит, что у нас нет бедных пенсионеров, что пенсионеры работают от того, что им нечего делать. Я как человек пенсионного возраста оценила это по достоинству, оказывается, отчего я работаю. Поэтому я думаю, что это совершенно нормальный путь, то перераспределение, которое не породит инфляции или, по крайней мере, ее можно будет контролировать.
Михаил Соколов: Скажите, у вас Собчак, она не либерал и не демократ? Только что она выступила со статьей, где она как раз говорит про необходимость выхода из крымского тупика, то есть изменение внешней политики для того, чтобы улучшить социальную политику.
Татьяна Ворожейкина: Я не видела этой статьи. Что касается Собчак, то с моей точки зрения это такая спецоперация, это проект, который направлен на то, чтобы создать некую подконтрольную власти либеральную силу или либеральную партию. Я не особо верю тому, что говорит и пишет Ксения Анатольевна, потому что на каждое ее заявление можно привести и обратное заявление, которое она делала не так давно.
Поэтому мне она не кажется реальным участником той политической реальной борьбы, которая могла бы происходить, если бы был включен Навальный. Потому что Навальный, пожалуй, как никто смог объединить демократические и социальные требования. Это на самом деле ядро не только его программы, программы никто не читает, но и ядро его политического дискурса, ядро его послания. В этом же направлении действует и Явлинский, и мне кажется, что это совершенно правильно.
Михаил Соколов: В рамках этой выборной кампании, как вы считаете, можно продвинуть реально те идеи, о которых вы говорите, социального либерализма, или это дело далекого будущего?
Татьяна Ворожейкина: Нет, можно. Это не дело далекого будущего – это дело, это проблема, которая касается ежедневно и непосредственно, я думаю, половины населения страны. Это проблема будущего страны в том смысле, что значительные ее части и в региональном, и в социальном отношении просто деградируют. Если хотите, это единственный путь ее спасения.
Михаил Соколов: Олег, вы как политик, в том числе региональный, как вы видите эту ситуацию из региона? Что-то может измениться в вашем регионе и в других регионах, которые поставлены действительно в колониальное положение в социальном плане, в ближайшей перспективе или все будет идти по тем же накатанным уже рельсам?
Олег Шеин: Мне кажется, даже сама избирательная кампания, как она сейчас идет, она, к сожалению, идет по накатанным рельсам. Дискуссия, которая у нас была последние несколько минут – это дискуссия не об изменении правил в стране, это дискуссия о том, что есть деньги от нефти, давайте мы их не будем хоронить заживо в Фонде национального благосостояния, а давайте мы эти деньги потратим на пенсии. Но ведь это же означает, что мы будущее страны связываем только с котировками стоимости углеводородного сырья на мировых рынках. То же самое, если бы мы жили в Центральной Америке, будущее своей страны связывали с тем, сколько будут стоить бананы. Это тупик, в этом нет решения. Надо понимать, что не может быть устойчивых высоких пенсий, если сами заработные платы в стране занижены. К примеру, у нас порядка 23–30 миллионов человек в Российской Федерации работают неофициально – это означает, что по ним нет официальных трудовых соглашений, по ним нет налогов, по ним нет зачислений в пенсионный фонд. Заработная плата по официально работающим крайне занижена. Например, у меня буквально недавно на приеме была женщина, 17 лет осуществляла отчисления по накопительным пенсиям, догадайтесь, какой размер накопительных выплат у нее идет в месяц?
Михаил Соколов: Я не знаю, копейки, наверное.
Олег Шеин: 4 рубля 59 копеек в месяц. То есть надо менять внутренние правила перераспределения, налоговые правила, легализовать труд. Действительно, это невозможно без общей демократизации судов и профсоюз, права на забастовки. Но именно в таком ключе эта избирательная кампания не идет.
Эта избирательная кампания идет в ключе патерналистском, что мы сохраним все как есть, ребята, мы никого не тронем, у нас все, кто олигархи, они будут олигархами, но просто мы немножко более честно поделим те крошки, которые от этих олигархов остаются в бюджете. Так не выйдет, этого не будет.
Я думаю, что реальная дискуссия, конечно, по общественному пути развития нам только предстоит, и она будет открываться в избирательной кампании 2021 года в Госдуму и, конечно, в кампании президентской года 2024-го. То, что сегодня происходит в рамках публичной дискуссии, но меня, как человека с социалистическими взглядами, не может удовлетворять.
Татьяна Ворожейкина: Я этот упрек не принимаю совершенно. Потому что я начала с того, что нужно изменять политическую систему – это раз. Во-вторых, мне кажется, что в том, что говорит Явлинский, в его программе все это есть, речь идет о комплексном изменении системы. Я думаю, что это крайне несправедливо по отношению к Явлинскому говорить, что он выступает за частичное изменение этой системы – это просто неправда. Он обо всем этом говорит.
А что мне кажется очень странным и грустным – это общая тенденция, что сейчас у нас все понарошку, сейчас мы ничего не можем сделать, а вот к 2021 или 2024 году мы чего-то сделаем. Ничего мы не сделаем, потому что ровно такие же разговоры велись и шесть лет назад, и до этого. Менять нужно сейчас и пытаться именно сейчас делать то, показывать связь политической системы авторитарной, отсутствие судебной системы, экономики, которая по сути дела основана на частном присвоении через государство. Мне кажется, Явлинский это в значительной мере делает. Другое дело, что выгодно представлять так, как будто никто ничего не говорит.
Михаил Соколов: Есть еще одна тенденция, вторым сейчас фактически идет Грудинин, у которого в программе такое совмещение сталинизма с капитализмом в очень странных формах. Андрей Мовчан посчитал, что если программу Грудинина начать осуществлять, то просто будет банкротство как в Венесуэле, которую вы прекрасно знаете. Не получится ли так, что Владимир Путин, который двигается, безусловно, влево, к левому популизму во многих вопросах, начнет перехват коммунистических лозунгов или популистских лозунгов кандидата номер два?
Татьяна Ворожейкина: Не начнет. Путин на самом деле уже с 2012 года, несмотря на все майские указы, четко придерживается, и в этом ему помогают руководители экономического блока, он четко придерживается такой экономической политики, которая, условно говоря, не к венесуэльской ведет развязке, а ведет к тому вытеснению половины населения, к все большему нарастанию неравенства в распределении доходов, на котором основывается псевдостабильность. Я не думаю, что Путин будет это делать. Он прекрасно понимает, каковы экономические основы стабильности этой системы. В чем я согласна с Олегом Шеиным – это в том, что если общество не будет добиваться и защищать само себя, ему никто, конечно, ничего сверху не принесет.

Вся моя жизнь улетела в чёрную дыру...

Ужаснулась одной мысли. Путин будет на троне до 2024 года.
Поняла, что вся моя жизнь улетела в черную дыру. Все, что я делала, пошло на становление ОПГ, подчинившей себе всю страну. Бандиты оккупировали Россию.
В их руках всё: бюджет, армия, полиция, мозги каждого человека....И это бесконечно.
Потому что граждане массово не задаются вопросом : что вообще происходит?
Почему сокращаются частные предприятия, почему чиновники ( не заработавшие самостоятельно ни рубля!) — самые богатые люди страны. Почему судьи не утруждаются изучением собственного законодательства и выносят решения только в угоду оплатившего их услуги.
Почему дорожают продукты и услуги ЖКХ. Почему растут кладбища и уменьшается количество больниц, школ и ВУЗов. Куда вдруг деваются банки, магазины и офисы компаний. Что происходит с пенсиями, пособиями и зарплатами бюджетников. До каких пор будет идти война с Украиной. Почему мы стали изгоями в мире и дружим только с Науру. Мир отворачивается от нас с отвращением, как от прокаженных....Наши ракеты не летают, машины не ездят, сыр не становится Пармезаном, таблетки убивают, еда отравляет...С каждым годом все наглее и жирнее сечины-тимченки-ротенберги и все громче орут рогозины-шеевченки-соловьевы....Растут только задолженности населения перед банками и УФНС...Уже немыслимые триллионы какие-то....Это похоже на дурной сон. На сон под сильной наркотой.
Я намеренно не ставлю знаки вопроса...Вопросы эти просто некому задавать. Это просто факты. Риторический ор вопиющего в пустыне.
Вспомнила тут как в СССР каждая пятилетка заканчивалась досрочным перевыполнением плана и взятием на себя повышенных соц.обязательств на будущие времена. И так каждый год. Никого тогда тоже не волновало -
что мы вообще, с ума посходили? На станке , построенном во времена Николая II каждый год повышать производительность??
Сегодняшнее "вставание с колен" — профиль тех же яиц. Но какая короткая память...Как забылось все советское прошлое - нищета, бесправие, алкоголизм повальный..Или это и естьть наша сущность? Это и есть то, чем мы являемся...
НО, кажется, это всех устраивает....."Пусть государство управляет всем ( к большой радости бандитов, оседлавших бюджет целой страны)... Пусть делают что хотят ( даже убивая братские народы) ....Только пусть платят нам пособия и пенсии, и пусть не заставляют работать...А! ДА! пусть постоянно почесывают наше самолюбование : "великая держава", "победители ИГИЛ", "самая читающая страна", "самый сильный спорт", и пр. лабуда. Мы не верим. Но приятно."
Мне страшно. Реально страшно. Особенно после видео, как на Масленицу люди сжигали доллары, атрибутику США .....Безумие! Тоска, серая и беспроглядная. После просмотра некоторых роликов, где мотороллы славят путина, меня начинает тошнить. Последние годы так и живем. Одну часть населения тошнит, а другая бегает с плакатами во славу Сталина и Путина, словно "Боярышника" перепила...
Ну а маскарад - Выборы - 2018" — это просто пощечина, это просто ведро говна на головы электорату. Но кажется мы привыкли.
Как привыкли и к безымянным массовым смертям сограждан. Прекрасно понимаем ведь, что погибают мужчины эти за пределами своей Отчизны не за благородные цели. За бабло. Стыдливо отворачиваемся от этого... Наёмники и преступники...Но никто опять же не задался вопросом, почему убивать и стать преступником в нашей стране стало легче, чем найти работу... Почему герои — это те, кто убивает, кто неправедными путями добивается результатов в спорте, бизнесе...
Да о чём это я...

Фото Наталии Камардиной.

2018-02-15

Борьба вер / Андрей Мовчан

Очень серьёзные в последнее время идут споры между патриотами и либералами. Впрочем не менее серьёзны они между патриотами-запутинцами и патриотами-противопутинцами; а так же либералами-рыночниками и левыми либералами; а ещё между евразийскими патриотами-рыночниками и паназиатскими левыми патриотами. И чем тоньше грань, тем больше спор. И чем жёстче длань, тем крепче приклеивают спорящие друг другу на причинные места ярлыки — «ты — патриот!» «нет, это ты — либерал!» «сам либерал, я просто западник!» «да какой ты западник! ты — космополит!»...
Вся эта невероятная скука происходит, как мне кажется, не потому, что разные люди придерживаются разных научных взглядов и сходятся для выяснения истины и развития своих и общественных представлений о мире и благе. Все эти баталии ведутся теми, кто вовсе не имеет научных взглядов.
Человечество пока что разработало, грубо говоря, два вида мировоззрений: научное и религиозное. Научное мировоззрение совершенно не обязательно отвергает бога, в религиозное всё реже его признает. Отличает их совсем другое.
Научное мировоззрение прежде всего признает свою неполноту и вариативность. В науке есть только неизвестные области, выработанные гипотезы и условные истины, основанные на многократной проверке фактами, но любой учёный знает — новые факты часто (почти всегда) заставляют искать новые гипотезы. Учёный таким образом всегда смотрит вперед — там, впереди, всегда меняющийся ответ на вопрос, который он задает здесь и сейчас. Именно поиск и сомнение важны, так как именно неизвестное важно — известное уже известно и как правило — неправильно, ведь мир меняется.
Религиозное мировоззрение противоположно научному. Верующий верит, что существует единая истина, которая уже сформулирована в прошлом. Все, чего в ней нет — не имеет значения, не важно. Всё, что есть в мире, поверяется этой истиной, она имеет универсальную применимость, она вечна во времени и крепче любых обстоятельств. Всякий, кто с ней не согласен — имеет свою корысть во вранье и отказе признать очевидное, и просто не может быть хорошим человеком. К слову, марксизм (да и фашизм) — очевидные религии. Но либерализм — тоже религия; патриотизм — не меньше того.
Спор двух учёных — это спор знающих, что оба неправы, в попытке стать чуть правее. Спор двух верующих — это спор двух добрых сил с двумя злыми за утверждение истины (вернее — двух разных, взаимоисключающих истин).
Я должен сознаться — я начисто лишён способности быть религиозным. Я просто не в состоянии верить в универсальную истину — мне всё время хочется спросить «почему» и докопаться до сути. Вот поэтому я не либерал, не демократ, не рыночник, не западник, не патриот, не славянофил, не державник, не либертарианец, не шовинист, не толерантен, не атеист, не христианин, не иудей, не буддист, не мусульманин и так далее. Я пытаюсь мыслить, познавать, и очень радуюсь, когда локально и временно оказываюсь прав — то есть мои теории подтверждаются фактами. Я так же отлично понимаю, что любая теория описывает только одну грань, только временно и только при определённых условиях. Но — я очень хорош (без ложной скромности) в выявлении верований, делающих вид, что они — наука, и в детекции ложных теорий — просто потому, что я умею копаться в фактах, и у меня нет предвзятости.
Те мысли, которые я иногда пишу — это никогда не попытка агитировать за ту или иную веру. Это — мои мысли. И если они иногда совпадают с догматами того или иного верования — это случайность. То, что они чаще совпадают с догматами либеральной и рыночной веры — это потому, что вера эта в большой степени построена на догматизации современных научных достижений, в то время как вера патриотическо-державная построена в большой степени на социальных мифах столетней давности. Но — ещё раз — и в том, и в другом достаточно веры и сильно не хватает науки, потому я точно не причисляю себя ни к тем, ни уж тем более — к другим.
Отличной иллюстрацией «борьбы вер» или спора «патриотов» и «демократов» может быть куб Неккера — нарисованный на бумажке куб в перспективе (см. рисунок). Его можно воспринять, как куб, лежащий ниже и слева от глаза смотрящего, а можно — как лежащий выше и справа. О том, как лежит куб, можно спорить вечно; кто-то будет даже видеть то такое его положение, то другое, и переживать и метаться, как главный герой «Тихого Дона». Но на самом деле существует лишь плоская фигура из восьми линий — всё остальное — наша вера.
Я всё это пишу к тому, чтобы попросить: господа верующие, не спорьте со мной — я не адепт другой веры, я заранее знаю, что неправ, вам будет неинтересно. Я хотел бы спорить с теми, кто, как и я, видит комплексность истины и её изменчивость, и хочет заниматься поисками, а не борьбой. Может вместе чего и отыщем.